История костей. Мемуары - John Lurie

Я просыпаюсь в своей огромной комнате, один и с сильным похмельем. Я звоню вниз, чтобы позавтракать.

Парень из службы обслуживания номеров прибывает с огромной сияющей улыбкой и подносом с едой.

Он подходит и раздвигает шторы. Солнечный свет - это не то, с чем я планировал иметь дело в течение нескольких часов.

Но в номере есть огромный балкон, который нависает над океаном. Он открывает дверь, и я понимаю, что он на правильном пути, когда морской воздух проникает в мой мозг и немного очищает его.

Официант настаивает, чтобы я пересел за столик на улице, чтобы как следует насладиться завтраком.

Я выхожу вслед за ним.

Он смотрит на меня через плечо, и на его лице отражается ужас.

Он говорит, что нам лучше вернуться в дом, и начинает торопливо собирать поднос и возвращаться в комнату.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что могло его так напугать.

Вот Нина Симона, похожая на хищную горгулью.

У нее самое дикое выражение лица, которое я когда-либо видел у человека. Я знал, что она в соседней комнате, и всегда был ее большим поклонником, надеялся встретиться с ней.

Но это совсем другое. Как будто мы наткнулись на раненого льва и вторглись на ее территорию. Взгляд ее глаз наполнен абсолютной яростью и кричит: "УЙДИ! УХОДИ, ПОКА Я НЕ ПРИЧИНИЛА ТЕБЕ БОЛЬ!

Понятно, что находиться там небезопасно, и мы оба спешим вернуться в мою комнату и закрыть шторы.

Мы с официантом не произнесли ни слова, но когда он уходит, наши глаза встречаются. Мы знаем, что столкнулись со смертью, которую никто никогда по-настоящему не поймет.

-

Безумие прессы продолжалось. Они подошли к Милту Джексону из Modern Jazz Quartet и спросили его, как он себя чувствует, играя на фестивале с панк-группами вроде The Lounge Lizards. Он ответил, что не знает нашей музыки, но The Lounge Lizards не похожи на джаз-бэнд.

Они пришли ко мне и сказали: "Милт Джексон говорит, что ваша группа не джазовая и что ему было неловко играть с вами на фестивале". Я ответил: "Не думаю, что Милт Джексон когда-либо слышал нас, и для меня не имеет значения, называют ли группу джазовой или нет". Они вернулись к Милту Джексону и сказали: "Джону Лури все равно, что вы думаете, потому что ваша группа старая".

Не знаю, что на это ответил Милт, но они пришли ко мне и сказали: "Милт Джексон считает позором, что ваша группа выступает в кроссовках и грязной одежде". Об этом каждый день писали в газетах.

Они решили устроить показ фильма "Даун по закону" и объявили в газете, что я буду представлять фильм и раздавать автографы. Конечно, никто не спросил меня за сорок пять минут до начала показа. Я сказал им, что у меня саундчек и я не могу пойти. Они сказали, что я должен пойти. На что я ответил, что мне не нужно ничего делать, кроме как играть. Они заставили людей ждать моего прихода в фойе два часа, но я так и не появился. Неудивительно, что вся страна в итоге возненавидела меня.

Они продолжали спорить обо мне на первой полосе газет. Стивен в совершенстве владел бразильским португальским, или, как называл его Эрик, "сексуальным языком, в котором все бежевое".

Стивен перевел мне статью, в которой говорилось: "Саксофонист/актер Джон Лури совершенно растерялся у кассы, пытаясь купить пиво. Он был похож на обезьяну с огромным количеством бразильской валюты в руке. Он был сбит с толку деньгами и языком". Бразильская актриса и ее бойфренд-музыкант позаботились о нем, чтобы он не чувствовал себя так странно, как в раю".

Вэл и Стивен стали прятать от меня бумаги. Стивен позже сказал: "Мы должны были защищать его, как Никсона".

Даже то, что они писали, что должно было быть благоприятным, раздражало. O Globo сказал: "Джон Лури - саксуальная оргия!".

В конце недели на первой полосе "Эстадо" появилась моя большая фотография. Под фотографией была надпись "ДЖОН ЛУРИ: ПАТХЕТИК И ИГНОРАНТ".

Удивительно то, что к нему не прилагалось никакой статьи. Только фотография и надпись.

Возможно, Таду Френду стоит переехать туда.

36. Голос Чанка

В нем была любовь.

Мы не говорили об этом вслух, не тогда, но это было именно так. В нем была любовь. Она была сильной, волнующей, экзотической, ничего подобного раньше не существовало, и в ней была любовь.

Эта музыка была потрясающей. Теперь я хотел записать ее. Был двухлетний период, когда я решил просто ездить на гастроли и играть. Больше никакого актерства. Больше никаких попыток получить контракт на запись.

Я хотел того, что было у музыкантов гнава: Племя, которое путешествовало из города в город и играло музыку. Музыку, которая поклонялась и восклицала о прекрасных странностях этой жизни.

Эта музыка была готова к записи, и если бы я ждал слишком долго, она могла бы стать несвежей. Конечно, меньше всего мне хотелось продавать идею нового альбома Lounge Lizards звукозаписывающим компаниям. Взять что-то изысканное, живое и драгоценное, положить его перед бездушными болванами в шикарных офисных зданиях и ждать, пока они оценят его, скажут, достойны ли мы быть записанными? О черт, нет. В этом не было смысла. Я просто не мог этого сделать.

Так что пока Эван и Лиз брали деньги, доставшиеся нам от дяди Джерри, и покупали дома, в которых живут по сей день, я взял почти все деньги, доставшиеся мне, и привел Lizards в студию.

У нас была встреча группы. Мы все сидели на полу в моем доме на Восемнадцатой улице, и Казу приносил пиво, которое добавляло что-то приятное в воздух. Казу всегда приносил что-то приятное в воздух.

Я воспринимал это как нечто, что я делаю для всех нас. Но прежде чем пойти на такой риск, я хотел убедиться, что они чувствуют то же самое, и, по крайней мере, у нас будет группа, когда выйдет альбом. Что они согласятся держать группу вместе год или два. Ведь мне предстояло взять в десять раз больше денег, чем я когда-либо видел, и вложить их в надежде сделать что-то прекрасное и особенное.

Но ведь в этом есть смысл, не так ли? Что еще вы должны делать с деньгами? Да и вообще, что еще вы должны делать с этой жизнью?

Я бы дал им каждому определенную сумму за всю запись, думаю, по три тысячи за пять дней работы, и они получили